Etcetera

Автор: Хитринг
Бета: Italy   
Пейринг: Драко/Рон       
Рейтинг: NC-17   
Жанр: драма   
Саммари: Он не хочет верить в то, что с нами вечность.»  
Дисклеймер: Роулинг была бы против, да кто ж ее спросит?
Предупреждение: AU, вуайеризм. Если вы трепетно относитесь к религии, пропустите этот текст.
Примечание: написано на bottom!Malfoy-fest для Ferry

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
Нагорная проповедь.

Снег неприятно покалывал щеки, хрустел под ногами и оседал на ресницах. Я сжал кулаки – руки совсем замерзли в тонких перчатках, кожа которых давно прохудилась между пальцами. Белые хлопья падали за воротник, обжигая шею, где растрепанные пряди темных с проседью волос выбивались из-под старой шляпы.

Было четыре часа пополудни и уже начинало темнеть: низкое небо окрасилось синевой, а посреди него сиротливо висел ранний зимний полумесяц.

Я увидел сгорбленную спину звонаря, который с таким отчаянием цеплялся за веревку, бегущую из-под медного колокола, словно утопающий за спасительную скалу. Колокол звонко запел, и метель, казалось, закружила с удвоенной силой, а редкие голые деревья отбросили причудливые тени на непривычный для этих мест неглубокий снег.

Я подошел вплотную к каменной плите, смахнул белые хлопья перчаткой, обнажая выгравированные на ней буквы.

Ci-gît
Drago Lucius Malefoi*
1823 - 1851

Я сел на снег, прислонившись спиной к надгробию, и закрыл глаза. Эта холодная чужая Франция, бесстрастный звон колоколов, покинутые деревни и пустые могилы. Ведь там внутри, под футами промерзшей земли лежит пустой деревянный ящик, стесанный из обычных сосновых досок, с куском серой холщовой ткани внутри. Всего его фамильного состояния хватило лишь на серую каменную глыбу с собственным именем на ней.

Из небольшой церкви раздавались звуки хора. Там, внутри плывет тяжелый запах ладана, горят свечи и звучат молитвы.

Отче наш, иже еси на Небеси...

Я вздохнул и почувствовал, как тяжелеют ресницы, а снежинки покалывают веки. Пальцы пробрались под тонкую рубашку и прикоснулись к тонкой металлической пластинке. Я был обычным английским мальчишкой, когда ко мне, опираясь на потрескавшуюся от времени трость, подковылял согбенный старик.

Седые волосы его трепал ветер, глаза едва поблескивали мутной зеленью из-под заляпанных стекол очков. И он, ни слова не говоря, с неожиданной ловкостью кинул маленькую золотую монетку на цепочке прямо в мои протянутые мальчишеские ладони.

Старик конвульсивно дернулся, глаза его закатились, и он рухнул на колени посреди дороги. Наверное, его тело стремительно остывало, но я уже не замечал этого. Лишь прохожие обернулись, тихо выдыхая свое негодование прямо в разверстую глотку серому лондонскому дождю, и чопорно переступили через него, цокнув каблуками по брусчатке.

А я машинально подвесил цепочку на шею и забыл обо всем, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки. Я теперь новый, следующий, один из тысячи. И силе, заключенной в почерневшем золоте было неважно, кто я и откуда – из дождливого Лондона или из блистательного Парижа.

Единожды проклятые несут крест свой.

Да святится имя Твое, да пребудет царствие Твое...

Я помнил каждую секунду из своей вечности. Я помнил, что мою спину закрывал надежный друг, и с его темно-рыжих волос срывались капли грязной воды вперемешку с кровью. Я не помнил, кем он был тогда, но, казалось, мог вылепить его лицо из мягкой глины даже с закрытыми глазами. Я поднял палочку в мокрой от пота ладони и выкрикнул свое проклятье. Оно ударило зеленой вспышкой по красным глазам-щелкам; рухнуло все вокруг, и заклубилась в воздухе пыль. Взорвались стеллажи с хрустальными шарами предсказаний – слова тонули в общем шуме, и я ни черта не услышал.

Тогда я не понимал, что мир не может позволить себе таких всплесков энергии. Я только чувствовал, как холод ледяной ниткой пронизывает мое тело от подушечек пальцев до корней волос на затылке, в то время как магия моя уходит, проникает в землю, привнося в нее новое дыхание и жизнь. Заставляя снова двигаться замерших было бабочек и стрекоз с полупрозрачными, узорчатыми крыльями, что во времена детства в саду у Дурслей с хрустом ломались в моих сжатых ладонях.

Тогда мне неожиданно раскаленной проволокой резануло по шее, и тяжесть легла меж ключиц. Какая-то странная слабость наполнила все мое существо, и боковым зрением я увидел, как мой защитник осторожно трогает пальцами монету из бронзы на своей шее. Как расширяются зрачки светловолосого безумца, когда из его палочки не вырывается ни полосы света, и как блестит на его бледной шее серебряный круг монеты. Если бы сознание не покинуло меня в тот момент, я бы почувствовал, что моя магия больше не течет по венам вместе с кровью.

Но на глаза упала бархатистая тьма.

На земле, как на Небе. Хлеб наш насущный, дай нам на сей день

Я помню, что очнулся от холода, который пронизывал мою кожу, мою плоть, мои кости. Мне было холодно, и единственный источник угасающего тепла, что пульсировал там, где дОлжно биться сердцу и жизни, медленно замирал, позволяя холоду сковывать мое тело. В ушах гудело, во рту была кровь, но я собрался с силами и, ломая ногти о шершавые стены, с трудом поднялся.

Было такое ощущение, будто в зале пронесся ураган: разбросанные фолианты, заляпанные грязью и кровью, осколки битого стекла, искореженные остовы железных стеллажей – все это заполняло небольшой зал сверху донизу.

Я услышал шум и обернулся: рядом силился подняться мой рыжеволосый друг, а чуть поодаль постанывал от боли последний оставшийся в живых противник. Его волосы были серыми от грязи и пыли, а дорогая прежде мантия выглядела лишь оборванным тряпьем.

И тогда рыжеволосый сказал:

- Живой, подлец. Ну ничего, сейчас мы это исправим.

А я ответил ему... Я могу вспомнить, что ответил ему. Я помню... Помню его имя.

- Рон, не надо. Он уже не встанет у нас на пути.

- Как хочешь, Гарри, - пожал он плечами.

Я осторожно подошел к светловолосому юноше и ткнул его носком ботинка. Моя нога не встретила никаких препятствий.

- Что за... - рассеянно повернулся я к Рону.

- Убери руки, Малфой!

Светловолосый юноша протягивал длинные пальцы ко мне, а в глазах его горело безумие и ненависть. Наверное, за окном только загорался рассвет, потому что солнечные лучи стали пробиваться сквозь узкие окна под потолком, и вот, один солнечный зайчик скользнул по тыльной стороне его ладони, лаская бледную кожу, но... ладонь не отбрасывала тени.

Монета на его шее вспыхнула и будто подожгла все тело; прошло лишь несколько мгновений, и он исчез в белой вспышке. Мое смятение не знало границ, и я в панике обернулся к Рону. Но на том месте, где он стоял всего секунду назад, блеснула лишь темно-медная вспышка.

Я заметался, начал кричать и звать их. Но никто не ответил.

И тогда я хотел схватиться за волосы, но мои пальцы проскользнули сквозь них. И в следующий момент где-то под пупком дернуло, весь мир завертелся перед глазами...

И прости нам грехи наши, как прощаем мы должникам нашим...

Я помню величие древних французских замков и нищету английских подворотен. Я помню себя мальчиком, отчаянно сжимавшим краюху сухого хлеба. Я помню себя стариком в дорогой шелковой накидке. Я помню себя разным. И я помню их – тех, с кем наши пути пересекаются из раза в раз. Но я каждый раз молюсь богам: Христу, Будде, Аллаху – всем, кого могу вспомнить, – чтобы эта встреча стала последней.

И я помню, как гостил у своего друга в его родовом поместье: помню его величие и гордый профиль, помню бледное лицо, обрамленное густыми рыжими волосами, и помню грязную дождевую воду, что натекла с прохудившихся одеяний наших пленников.

Рон подошел к ним, брезгливо отодвигая носком ботинка бесформенные кучи мокрого тряпья, и сказал:

- Вот этот.

Я узнал его. Светлые волосы, тонкие черты лица – наш бывший противник, не достойный доверия ****, как кричала его фамилия. Его обвинили в измене Короне, но он бежал и был пойман.

Малфой. Его имя бьется птицей о раскаленную клетку моего мозга, напоминая мне мою первую ненависть, первую жизнь.

Рон всегда ненавидел Малфоя. Он ненавидел всю его сущность – высокомерие, которое сквозило в каждом его движении, независимо от того, был ли он богачом-аристократом или чахлым парнишкой в залатанных штанах. Рон ненавидел его серые глаза, слишком бледную кожу и волосы, из-за которых его принимали за альбиноса. Высокие скулы, прямой нос, худощавое тело – он ненавидел все это так сильно, что порой я не понимал его. Они оба странные. Из раза в раз они встречаются только для того, чтобы причинить друг другу боль. Они никогда не устанут, и это странно. Странно и то, как горят глаза Рона, когда он приказывает бросить предателя-Малфоя в темницу. Странно то, что он ни с того ни с сего уходит с пышного бала.

Не введи нас в искушение да избавь нас от лукавого...

Но вовсе не странно, что я иду за ним. Я вижу их. Малфой до сих пор без сознания – наверное, солдаты показали ему свою силу. Он лежит, свернувшись калачиком на промерзшем земляном полу, а Рон медленно и немного неуклюже стягивает с пальцев парадные белые перчатки.

Рон не видит меня и не должен видеть. Но я уверен, что он знает, подозревает. Мы узнали слишком много за все то время, что провели в разных уголках мира, в разных столетиях, в разных условиях. За все то время, что мы бежим от проклятья по кругу, словно белки в колесе. И наш мозг уже не может переработать всю информацию.

Я выглядываю из-за ледяной колонны и вижу, как Рон наклоняется к Малфою, почти нежно гладит его по голове, а затем резко ударяет по лицу. Драко приходит в себя, вскрикнув от боли, и смотрит на Рона взглядом затравленной полярной лисицы.

Да, он тоже знает. Он помнит, что такое быть нападающим, хищником. А еще лучше он помнит, каково быть жертвой.

Рон насмешливо смотрит на него из-под ресниц, а потом берет его за подбородок. Должно быть, на бледной, слишком тонкой коже останутся следы. Это будет некрасиво. Но разве Рона это волнует?

Он впивается в его губы до боли, до крови, подхватывает его подмышками и небрежно переносит на соломенный тюфяк в углу. Тот грязен, колок, но разве Рона это волнует?

Я приоткрываю рот и резко выдыхаю, мои пальцы поглаживают возбужденный член сквозь тонкие парадные брюки. Рон знает, что я здесь, что я вижу, и знает, что я при этом делаю – но разве его это волнует?

Сорвать скорее эти мокрые грязные тряпки, добраться до кожи, до нежной шеи, до чувствительных сосков Малфоя – вот то единственное, что волнует сейчас Уизли.

И Рон касается губами мочки его уха, и его пальцы пробегают вниз, распуская шнуровку дорогих, пусть и грязных брюк из мягкой кожи. Он проводит губами по подбородку Драко, проводит языком по горлу вниз, к тонким, словно птичьи косточки, ключицам.

Ледяной воздух подземелий обжигает кожу, и Драко, сжимаясь от холода, притягивает Рона ближе к себе. А Рон безумен, он терзает зубами нежную плоть, и это заводит его все сильнее. Его пальцы дрожат от напряжения, когда он пытается разорвать влажную, а оттого более крепкую ткань рубашки Драко: маленькие пуговицы разлетаются, разламываются пополам.

Рон проводит языком по груди Драко, нежно обводит бледно-розовые ореолы сосков, а его пальцы скользят вниз от пупка Драко, по дорожке светлых, почти незаметных волос. Он обхватывает член Драко, и его ладонь движется вверх-вниз, то медленно и спокойно, то резко и отрывисто, быстро – в унисон бьющемуся пульсу в проводах вен.

Драко лишь шумно выдыхает, когда Рон рывком срывает с себя брюки, обхватывает Драко за пояс и переворачивает его на живот. Он облизывает указательный палец и вводит в Драко. Мышцы инстинктивно сжимаются, плотно обхватывая его, а Рон растягивает Малфоя и вводит второй. И я вижу, как Драко сжимает пальцы на ногах от возбуждения.

Моя рука движется вверх-вниз по всей длине члена. Я облизываю пересохшие губы, судорожно втягиваю ноздрями влажный воздух и смотрю, как Рон осторожно входит в Драко. Они двигаются так, словно знают друг друга вечность и вечность занимаются этим... Хотя так и есть. Несколько методичных толчков, и Рон устало упирается лбом в спину Драко, покрытую бисеринками пота, а из его приоткрытого рта вырывается едва заметное облачко пара. Я кончаю и оседаю по влажной стене.

Несколько минут они лежат вот так, почти недвижимо, но потом Рон встает, медленно натягивает свой камзол, кальсоны, брюки и уходит не оглядываясь. А Драко... Драко лежит, уткнувшись носом в льняную ткань тюфяка, бессильно сжимая кулаки. Нет, плечи его не трясутся, и слезы не катятся по щекам. Я знаю, если подойти к нему сейчас, можно услышать лишь тихий шепот: «Ну когда же... Когда все это кончится?»

Я застегиваю брюки, поднимаюсь с пола и на шатающихся ногах подхожу к нему. Вытираю повлажневшие ладони о тюфяк и дотрагиваюсь до плеча Малфоя. Я стараюсь сделать это как можно более нежно, я не хочу оставить синяки на тонкой коже.

Без слов подаю ему рубашку, штаны, вытираю какой-то тряпкой белесые полосы на теле – он не смотрит на меня, он не хочет вспоминать, кто я. Не хочет верить в то, что с нами вечность.

- Спасибо.

- За что? Молись, чтобы мы больше никогда не встретились.

Ибо твое есть Царствие Небесное

Сила и слава. Вовеки веков.

Аминь.**

Колокол прозвенел в последний раз, оглашая окончание крестин. Свет больно резанул глаза, все тело окоченело. Я закашлялся, прикрывая рот белой салфеткой, и кровь влажно заблестела на квадрате хлопка. Но теперь я вспомнил. Я вспомнил и скажу лишь одно.

Вовеки веков.

Et cetera.***

Эпилог

Двери церквушки открылись, выпуская наружу разношерстную толпу: тучных женщин, высоких мужчин в ветхих шляпах, стайки ребятишек. Одна дама держится особняком. Ее волнистые светлые пряди стекают потоком по спине и плечам, а внимательные серые глаза настороженно глядят из-под темной вуали. Маленький мальчик с дерзко вздернутым носиком и надутыми в недовольстве губками держит ее узкую ладонь – его волосы такие же тонкие и легкие, как и волосы его матери.

Наверху звонарь отпускает толстый канат, привязанный к язычку колокола. Его шевелюра, должно быть, когда-то была рыжей, но теперь этого не видно из-за седины. Он улыбается. Последний взгляд за окно, на толпу, и он срывает с шеи тонкую цепочку и бросает ее на улицу – рыжеволосый мальчуган, истощенный от нищеты, видит бронзовый отблеск в снегу и не помнит себя от счастья. А старое сердце звонаря отбивает свой последний стук.

А вот и счастливая мать – на руках ее зеленоглазый малыш.

Но это уже другая история.

 


 

* - (фр.) здесь покоится Драко Люциус Малфой
** - Amen (лат.) - конец
*** - (лат.) - и так далее.
**** - (фр.) - mal foi – злая вера.

Обсуждение на форуме